Антология выстаивания и преображения. Век XX
  




МОСКВА, 1918 г.

1 января, (старого стиля).

Кончился этот проклятый год. Но что дальше? Может, нечто еще более ужасное. Даже наверное так.

А кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы, - кого ни встретишь на улице, просто сияние от лица исходит:

- Да полно вам, батенька! Через две-три недели самому же совестно будет...

Бодро, с веселой нежностью (от сожаления ко мне, глупому) тиснет руку и бежит дальше.

---

Нынче опять такая же встреча, - Сперанский из "Русских Ведомостей"[1]. А после него встретил в Мерзляковском старуху. Остановилась, оперлась на костыль дрожащими руками и заплакала:

- Батюшка, возьми ты меня на воспитание! Куда ж нам теперь деваться? Пропала Россия, на тринадцать лет, говорят, пропала!

7 января.

Был на заседании "Книгоиздательства писателей",- огромная новость: "Учредительное Собрание"[2] разогнали!

О Брюсове[3]: все левеет, "почти уже форменный большевик". Не удивительно. В 1904 году превозносил самодержавие, требовал (совсем Тютчев!) немедленного взятия Константинополя. В 1905 появился с "Кинжалом" в "Борьбе" Горького. С начала войны с немцами стал ура-патриотом. Теперь большевик.

5 февраля.

С первого февраля приказали быть новому стилю. Так что по-ихнему нынче уже восемнадцатое.

Вчера был на собрании "Среды"[4]. Много было "молодых". Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений, был в мягкой рубахе без галстука и почему-то с поднятым воротником пиджака, как ходят плохо бритые личности, живущие в скверных номерах, по утрам в нужник.

Читали Эренбург[5], Вера Инбер[6]. Саша Койранский[7] сказал про них:


Завывает Эренбург,
Жадно ловит Инбер клич его,
Ни Москва, ни Петербург
Не заменят им Бердичева.


6 февраля.

В газетах - о начавшемся наступлении немцев. Все говорят: "Ах, если бы!"

Ходили на Лубянку. Местами "митинги". Рыжий, в пальто с каракулевым круглым воротником, с рыжими кудрявыми бровями, с свежевыбритым лицом в пудре и с золотыми пломбами во рту, однообразно, точно читая, говорит о несправедливостях старого режима. Ему злобно возражает курносый господин с выпуклыми глазами. Женщины горячо и невпопад вмешиваются, перебивают спор (принципиальный, по выражению рыжего) частностями, торопливыми рассказами из своей личной жизни, долженствующими доказать, что творится черт знает что. Несколько солдат, видимо, ничего не понимают, но, как всегда, в чем-то (вернее, во всем) сомневаются, подозрительно покачивают головами.

Подошел мужик, старик с бледными вздутыми щеками и седой бородой клином, которую он, подойдя, любопытно всунул в толпу, воткнул между рукавов двух каких-то все время молчавших, только слушавших господ: стал внимательно слушать и себе, но тоже, видимо, ничего не понимая, ничему и никому не веря. Подошел высокий синеглазый рабочий и еще два солдата с подсолнухами в кулаках. Солдаты оба коротконоги, жуют и смотрят недоверчиво и мрачно. На лице рабочего играет злая и веселая улыбка, пренебрежение, стал возле толпы боком, делая вид, что он приостановился только на минуту, для забавы: мол, заранее знаю, что все говорят чепуху.

Дама поспешно жалуется, что она теперь без куска хлеба, имела раньше школу, а теперь всех учениц распустила, так как их нечем кормить.

- Кому же от большевиков стало лучше? Всем стало хуже и первым делом нам же, народу!

Перебивая ее, наивно вмешалась какая-то намазанная сучка, стала говорить, что вот-вот немцы придут, и всем придется расплачиваться за то, что натворили.

- Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем,- холодно сказал рабочий и пошел прочь.

Солдаты подтвердили: "Вот это верно!" - и тоже отошли.

О том же говорили и в другой толпе, где спорили другой рабочий и прапорщик. Прапорщик старался говорить как можно мягче, подбирая самые безобидные выражения, стараясь воздействовать логикой. Он почти заискивал, и все-таки рабочий кричал на него:

- Молчать побольше вашему брату надо, вот что! Нечего пропаганду по народу распускать!

К. говорит, что у них вчера опять был Р. Сидел четыре часа и все время бессмысленно читал чью-то валявшуюся на столе книжку о магнитных волнах, потом пил чай и съел весь хлеб, который им выдали. Он по натуре кроткий, тихий и уж совсем не нахальный, а теперь приходит и сидит без всякой совести, поедает весь хлеб с полным невниманием к хозяевам. Быстро падает человек!

Блок открыто присоединился к большевикам. Напечатал статью, которой восхищается Коган (П. С.). Я еще не читал, но предположительно рассказал ее содержание Оренбургу - и оказалось, очень верно. Песенка-то вообще не хитрая, а Блок человек глупый.

Из горьковской "Новой Жизни":

"С сегодняшнего дня даже для самого наивного простеца становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве и революционном достоинстве, но даже о самой элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов, ради промедления еще на несколько недель агонии своего гибнущего самодержавия, готовы на самое постыдное предательство интересов родины и революции, интересов российского пролетариата, именем которого они бесчинствуют на вакантном троне Романовых".

Из "Власти Народа":

"Ввиду неоднократно наблюдающихся и каждую ночь повторяющихся случаев избиения арестованных при допросе в Совете Рабочих Депутатов, просим Совет Народных Комиссаров оградить от подобных хулиганских выходок и действий..." Это жалоба из Боровичей.

Из "Русского Слова":

Тамбовские мужики, села Покровского, составили протокол:

"30-го января мы, общество, преследовали двух хищников, наших граждан Никиту Александровича Булкина и Адриана Александровича Кудинова. По соглашению нашего общества, они были преследованы и в тот же момент убиты".

Тут же выработано было этим "обществом" и своеобразное уложение о наказаниях за преступления:

- Если кто кого ударит, то потерпевший должен ударить обидчика десять раз.

- Если кто кого ударит с поранением или со сломом кости, то обидчика лишить жизни.

- Если кто совершит кражу, или кто примет краденое, то лишить жизни.

- Если кто совершит поджог и будет обнаружен, то лишить того жизни.

Вскоре были захвачены с поличным два вора. Их немедленно "судили" и приговорили к смертной казни. Сначала убили одного: разбили голову безменом, пропороли вилами бок и мертвого, раздев догола, выбросили на проезжую дорогу. Потом принялись за другого...

Подобное читаешь теперь каждый день.

На Петровке монахи колют люд. Прохожие торжествуют, злорадствуют:

- Ага! Выгнали! Теперь, брат, заставят!

Во дворе одного дома на Поварской солдат в кожаной куртке рубит дрова. Прохожий мужик долго стоял и смотрел, потом покачал головой и горестно сказал:

- Ах, так твою так! Ах, дезелтир, так твою так! Пропала Рассея!


7 февраля.

Во "Власти Народа" передовая: "Настал грозный час - гибнет Россия и Революция. Все на защиту революции, так еще недавно лучезарно сиявшей миру!" - Когда она сияла, глаза ваши бесстыжие?

В "Русском Слове": "Убит бывший начальник штаба генерал Янушкевич. Он был арестован в Чернигове и, по распоряжению местного революционного трибунала, препровождался в Петроград в Петропавловскую крепость. В пути генерала сопровождали два красногвардейца. Один из них ночью четырьмя выстрелами убил его, когда поезд подходил к станции Оребеж".

Еще по-зимнему блестящий снег, но небо синеет ярко, повесеннему, сквозь облачные сияющие пары.

На Страстной наклеивают афишу о бенефисе Яворской. Толстая розово-рыжая баба, злая и нахальная, сказала:

- Ишь, расклеивают! А кто будет стены мыть? А буржуи будут ходить по театрам! Им запретить надо ходить по театрам. Мы вот не ходим. Все немцами пугают, - придут, придут, а вот что-й-то не приходят!

По Тверской идет дама в пенсне, в солдатской бараньей шапке, в рыжей плюшевой жакетке, в изорванной юбке и в совершенно ужасных калошах.

Много дам, курсисток и офицеров стоят на углах улиц, продают что-то.

В вагон трамвая вошел молодой офицер и, покраснев, сказал, что он "не может, к сожалению, заплатить за билет".

Перед вечером. На Красной площади слепит низкое солнце, зеркальный, наезженный снег. Морозит. Зашли в Кремль. В небе месяц и розовые облака. Тишина, огромные сугробы снега. Около артиллерийского склада скрипит валенками солдат в тулупе, с лицом точно вырубленным из дерева. Какой ненужной кажется теперь эта стража!

Вышли из Кремля - бегут и с восторгом, с неестественными ударениями кричат мальчишки:

- Взятие Могилева германскими войсками!


8 февраля.

Андрей (слуга брата Юлия) все больше шалеет, даже страшно.

Служит чуть не двадцать лет и всегда был неизменно прост, мил, разумен, вежлив, сердечен к нам. Теперь точно с ума спятил. Служит еще аккуратно, но, видно, уже через силу, не может глядеть на нас, уклоняется от разговоров с нами, весь внутренне дрожит от злобы, когда же не выдерживает молчанья, отрывисто несет какую-то загадочную чепуху.

Нынче утром, когда мы были у Юлия, Н. Н. говорил, как всегда, о том, что все пропало, что Россия летит в пропасть. У Андрея, ставившего на стол чайный прибор, вдруг запрыгали руки, лицо залилось огнем.

- Да, да, летит, летит! А кто виноват, кто? Буржуазия! И вот увидите, как ее будут резать, увидите! Вспомните тогда вашего генерала Алексеева!

Юлий спросил.

- Да, вы, Андрей, хоть раз объясните толком, почему вы больше всего ненавидите именно его?

Андрей, не глядя на нас, прошептал:

- Мне нечего объяснять... Вы сами должны понять...

- Но ведь неделю тому назад вы горой стояли за него. Что же случилось?

- Что случилось? А вот погодите, поймете...

Приехал Д. - бежал из Симферополя. Там, говорит, "неописуемый ужас", солдаты и рабочие "ходят прямо по колено в крови". Какого-то старика полковника живьем зажарили в паровозной топке.


9 февраля.

Вчера были у Б. Собралось порядочно народу - и все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое.

Утром ездил в город.

На Страстной толпа.

Подошел, послушал. Дама с муфтой на руке, баба со вздернутым носом. Дама говорит поспешно, от волнения краснеет, путается.

- Это для меня вовсе не камень, - поспешно говорит дама, - этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать...

- Мне нечего стараться, - перебивает баба нагло, - для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем! Видали во Владимире! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама.

- После этого я с вами и говорить не желаю.

- И не говори!

Желтозубый старик с седой щетиной на щеках спорит с рабочим:

- У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести,- говорит старик.

- Да, не осталось.

- Вы вон пятого мирных людей расстреливали.

- Ишь ты! А как вы триста лет расстреливали?

На Тверской бледный старик генерал в серебряных очках и в черной папахе что-то продает, стоит робко, скромно, как нищий...

Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!

Слухи о каких-то польских легионах, которые тоже будто бы идут спасать нас. Кстати, - почему именно "легион"? Какое обилие новых и все высокопарных слов! Во всем игра, балаган, "высокий" стиль, напыщенная ложь...

Жены всех этих с.с., засевших в Кремле, разговаривают теперь по разным прямым проводам совершенно как по своим домашним телефонам.


10 февраля

"Мир, мир, а мира нет. Между народом Моим находятся нечестивые; сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей. И народ Мой любит это. Слушай, земля: вот Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их".

Это из Иеремии[8], - все утро! читал Библию. Изумительно. И особенно слова: "и народ Мой любит это... вот, Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их".

Потом читал корректуру своей "Деревни"[9] для горьковского книгоиздательства "Парус". Вот связал меня черт с этим заведением! А "Деревня" вещь все-таки необыкновенная. Но доступна только знающим Россию. А кто ее знает?

Потом просматривал (тоже для "Паруса") свои стихи за 16 год.


Хозяин умер, дом забит,
Цветет на стеклах купорос,
Сарай крапивою зарос,
Варок, давно пустой, раскрыт,
И по хлевам чадит навоз...
Жара, страда... Куда летит
Через усадьбу шалый пес?


Это я писал летом 16 года, сидя в Васильевском, предчувствуя то, что в те дни предчувствовалось, вероятно, многими, жившими в деревне, в близости с народом.

Летом прошлого года это осуществилось полностью:


Вот рожь горит, зерно течет,
А кто же будет жать, вязать?
Вот дым валит, набат гудет,
Да кто ж решится заливать?
Вот встанет бесноватых рать
И как Мамай всю Русь пройдет...

До сих пор не понимаю, как решились мы просидеть все лето 17 года в деревне и как, почему уцелели наши головы!

"Еще не настало время разбираться в русской революции беспристрастно, объективно..." Это слышишь теперь поминутно. Беспристрастно! Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет. А главное: наша "пристрастность" будет ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важна "страсть" только "революционного народа"? А мы-то что ж, не люди, что ли?

Вечером на "Среде". Читал Ауслендер[10] - что-то крайне убогое, под Оскара Уайльда[11]. Весь какой-то дохлый, с высохшими темными глазами, на которых золотой отблеск, как на засохших лиловых чернилах.

Немцы будто бы не идут, как обычно идут на войне, сражаясь, завоевывая, а "просто едут по железной дороге" - занимать Петербург. И совершится это будто бы через 48 часов, ни более ни менее.

В "Известиях" статья, где "Советы" сравниваются с Кутузовым. Более наглых жуликов мир не видал.


14 февраля.

Несет теплым снегом.

В трамвае ад, тучи солдат с мешками - бегут из Москвы, боясь, что их пошлют защищать Петербург от немцев.

Все уверены, что занятие России немцами уже началось. Говорит об этом и народ: "Ну, вот немец придет, наведет порядок".

Как всегда, страшное количество народа возле кинематографов, жадно рассматривают афиши. По вечерам кинематографы просто ломятся. И так всю зиму.

У Никитских Ворот извозчик столкнулся с автомобилем, помял ему крыло. Извозчик, рыжебородый великан, совершенно растерялся:

- Простите, ради Бога, в ноги поклонюсь!

Шофер, рябой, землистый, строг, но милостив:

- Зачем в ноги? Ты такой же рабочий человек, как и я. Только в другой раз смотри не попадайся мне!

Чувствует себя начальством, и недаром. Новые господа.

Газеты с белыми колоннами - цензура. Муралов "выбыл" из Москвы.

Извозчик возле "Праги" с радостью и смехом:

- Что ж, пусть приходит. Он, немец-то, и прежде все равно нами владал. Он уж там, говорят, тридцать главных евреев арестовал. А нам что? Мы народ темный. Скажи одному "трогай", а за ним и все.


15 февраля.

После вчерашних вечерних известий, что Петербург уже взят немцами, газеты очень разочаровали. Все те же призывы "встать, как один, на борьбу с немецкими белогвардейцами".

Луначарский призывает даже гимназистов записываться в красную гвардию, "бороться с Гинденбургом".

Итак, мы отдаем немцам 35 губерний, на миллионы пушек, броневиков, поездов, снарядов...

Опять несет мокрым снегом. Гимназистки идут облепленные им - красота и радость. Особенно была хороша одна - прелестные синие глаза из-за поднятой к лицу меховой муфты... Что ждет эту молодость?

К вечеру все по-весеннему горит от солнца. На западе облака в золоте. Лужи и еще не растаявший белый, мягкий снег.


16 февраля.

Вчера вечером у Т. Разговор, конечно, все о том же, - о том, что творится. Все ужасались, один Шмелев[12] не сдавался, все восклицал:

- Нет, я верю в русский народ!

Нынче все утро бродил по городу. Разговор двух прохожих солдат, бодрый, веселый:

- Москва, брат, теперь ни... не стоит.

- Теперь и провинция ни... не стоит.

- Ну, вот немец придет, наведет порядок.

- Конечно. Мы все равно властью не пользуемся. Везде одни рогатые.

- А не будь рогатых, гнили бы мы теперь с тобой в окопах...

В магазине Белова молодой солдат с пьяной, сытой мордой предлагал пятьдесят пудов сливочного масла и громко говорил:

- Нам теперь стесняться нечего. Вон наш теперешний главнокомандующий Муралов такой же солдат, как и я, а на днях пропил двадцать тысяч царскими.

Двадцать тысяч! Вероятно, восторженное создание хамской фантазии. Хотя черт его знает, - может, и правда.

В четыре часа в Художественном Кружке собрание журналистов - "выработка протеста против большевистской цензуры". Председательствовал Мельгунов[13]. Кускова[14] призывала в знак протеста совсем не выпускать газет. Подумаешь, как это будет страшно большевикам! Потом все горячо уверяли друг друга, что большевики доживают последние часы. Уже вывозят из Москвы свои семьи. Фриче[15], например, уже вывез.

Говорили про Саликовского:

- Да, вы только подумайте! И журналист-то был паршивый, но вот эта смехотворная Рада, и Саликовский - киевский генерал-губернатор!

Возвращались с Чириковым[16]. У него самые достоверные и новейшие сведения: генерал Каменев[17] застрелился; на Поварской - главный немецкий штаб; жить на ней очень опасно, потому что здесь будет самый жаркий бой; большевики работают в контакте с монархистами и тузами из купцов; по согласию с Мирбахом[18], решено избрать на царство Самарина[19]... С кем же в таком случае будет жаркий бой?


Ночью.

Простясь с Чириковым, встретил на Поварской мальчишку солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного. Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал:

- Деспот, сукин сын!

Сейчас сижу и разбираю свои рукописи, заметки, - пора готовиться на юг, - и как раз нахожу кое-какие доказательства своего "деспотизма". Вот заметка 22 февраля 15 года:

- Наша горничная Таня, видимо, очень любит читать. Вынося из-под моего письменного стола корзину с изорванными черновиками, кое-что отбирает, складывает и в свободную минуту читает, - медленно, с тихой улыбкой на лице. А попросить у меня книжку боится, стесняется... Как жестоко, отвратительно мы живем!

Вот зима 16 года в Васильевском:

- Поздний вечер, сижу и читаю в кабинете, в старом спокойном кресле, в тепле и уюте, возле чудесной старой лампы. Входит Марья Петровна, подает измятый конверт из грязно-серой бумаги:

- Прибавить просит. Совсем бесстыжий стал народ.

Как всегда, на конверте ухарски написано лиловыми чернилами рукой измалковского телеграфиста: "Нарочному уплатить 70 копеек". И, как всегда, карандашом и очень грубо цифра семь исправлена на восемь, исправляет мальчишка этого самого "нарочного", то есть измалковской бабы Махоточки, которая возит нам телеграммы. Встаю и иду через темную гостиную и темную залу в прихожую. В прихожей, распространяя крепкий запах овчинного полушубка, смешанный с запахом избы и мороза, стоит закутанная заиндевевшей шалью, с кнутом в руке, небольшая баба.

- Махоточка, опять приписала за доставку? И еще прибавить просишь?

- Барин, - отвечает Махоточка, деревянным с морозу голосом, - ты глянь, дорога-то какая. Ухаб на ухабе. Всю душу выбило. Опять же стыдь, мороз, коленки с пару зашлись. Ведь двадцать верст туда и назад...

С укоризной качаю головой, потом сую Махоточке рубль. Проходя назад по гостиной, смотрю в окна: ледяная месячная ночь так и сияет на снежном дворе. И тотчас же представляется необозримое светлое поле, блестящая ухабистая дорога, промерзлые розвальни, стукающие по ней, мелко бегущая бокастая лошаденка, вся обросшая изморозью, с крупными, серыми от изморози ресницами... О чем думает Махоточка, сжавшись от холоду и огненного ветра, привалившись боком в угол передка?

В кабинете разрываю телеграмму: "Вместе со всей Стрельной пьем славу и гордость русской литературы!" Вот из-за чего двадцать верст стукалась Махоточка по ухабам.

Комментарий

------------------

1. "Русские Ведомости" - газета, выходившая в Москве с 3 сентября 1863 г. Одно из лучших периодических изданий России.

2. Учредительное собрание - представительское учреждение, созданное на основе всеобщего избирательного права для установления формы правления и выработки конституции. Выборы проходили с 12(25) ноября 1917 до начала 1918. За эсеров проголосовало ок. 59% избирателей, за большевиков - 25%, за кадетов - 5%, за меньшевиков ок. 3%, избрано 715 чел. Отказалось принять ультимативное требование большевиков о признании декретов съездов Советов и было разогнано ими в 5-м часу утра 6(19) января. В ночь с 6 на 7(20) января Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет принял декрет о роспуске Учредительного собрания, что способствовало обострению гражданского противостояния в стране.

3. Брюсов Валерий Яковлевич (1873-1924), поэт. Один из основоположников русского символизма. Автор нескольких книг стихов и двух исторических. После Октябрьской революции вел общественно педагогическую деятельность. Литературная критика. Труды по стиховедению.

4. "Среда" - литературное общество, организованное в 1899 г. писателем Н. Д. Телешовым (1867-1957).

5. Эренбург Илья Григорьевич (1891-1967), писатель, публицист. Его перу принадлежат романы ("Хулио Хуренито", "Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца". "Падение Парижа", "Буря"), книга новелл "Тринадцать трубок", острая антифашистская публицистика (книги "Испанский закал", "Война"), сборники лирики, повесть "Оттепель" (1954-56), название которой стало метафорическим обозначением периода советской истории после смерти И. В. Сталина. Художественные мемуары "Люди, годы, жизнь" (1961-1965) открыли многие, ранее замалчиваемые факты, события, имена из истории отечественной и европейской культуры и общественной жизни XX в.

6. Инбер Вера Михайловна (1890-1972), поэтесса.

7. Койранский Александр Арнольдович (1884-1968), писатель, художник, театральный деятель. С 1919 в эмиграции (Франция, Германия, США).

8. Иеремия, древнееврейский пророк 7 - нач. 6 вв. до н. э. Основу книги Ветхого Завета, носящей имя Иеремии, составляют проповеди и изречения Иеремии, записанные им и его сподвижником Барухом. Иеремия, кроме того, считается автором книги Ветхого Завета "Плач Иеремии".

9. Повесть И. А. Бунина, одно из лучших его произведений.

10. Ауслендер Сергей Абрамович (1886 - 1943) - прозаик, драматург, критик. В 1937 г. репрессирован.

11. Уайльд (Wilde) Оскар (1854-1900), английский прозаик, поэт. Наиболее известен как автор философского романа "Портрет Дориана Грея",в котором развенчал декадентское представление о красоте, чуждой нравственности.

12. Шмелев Иван Сергеевич (1873-1950), писатель. Автор замечательной повести "Лето Господне; праздники - радости - скорби". В 1922 эмигрировал.

13. Мельгунов Сергей Петрович (1879 - 1956) - историк, публицист, редактор журнала "Голос минувшего". После Октябрьской революции в эмиграции.

14. Кускова Екатерина Дмитриевна (1869-1958), политическая деятельница. В конце 1880-х - начале 1890-х гг. народница, затем марксистка. Обвиненная В. И. Лениным и другими ортодоксальными марксистами в "предательстве рабочего движения", "экономизме" и т. п., порвала с социал-демократами. После Октябрьской революции в оппозиции к большевикам; была одним из руководителей Помгола (Комиссии помощи голодающим при ВЦИК). В 1921 выслана на Север, в 1922 - за границу.

15. Фриче Владимир Максимович (1870-1929), деятель большевистской партии, литературовед, искусствовед, академик АН СССР.

16. Чириков Евгений Николаевич (1864-1932), писатель. В 1920 г. эмигрировал из России.

17. Каменев Сергей Сергеевич (1881-1936), в1-ю мировую войну командир полка. В Гражданскую войну в 1918-19 гг. командующий войсками Восточного фронта, в 1919-24гг. главнокомандующий воо руженными силами Советской России, в 1927-34гг. заместитель наркома по военным и морским делам и заместитель председателя РВС СССР. С 1934 г. начальник Управления ПВО РККА. Расстрелян.

18. Мирбах (Mirbach) Вильгельм (1871-1918), граф, немецкий дипломат. С апреля 1918 посол Германии в Москве при правительстве РСФСР. Убит левым эсером Я. Г. Блюмкиным, что послужило сигналом к левоэсеровскому мятежу в Москве.

19. Самарин Александр Дмитриевич (1868-1932), общественно-политческий деятель. Внук одного из основоположников славянофильства Юрия Самарина. Член Священного Собора Российской православной церкви 1917-1918 гг. В 1920 г. приговорен к расстрелу, замененному лагерным заключением.

назад | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | далее

  

© Москва, Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ.
тел. 686-35-30
e-mail: fseip@sfilatov.ru